(1882-1941)
James Augustine Aloysius Joyce
 

На правах рекламы:

http://inkabel.ru/ кабель силовой ВВГнг 4х10.

Время

 

Мы моты, — сказал Алабанда, — мы убиваем время в безумствах.

И.X.Ф. Гёльдерлин

 

Что было, будет вновь. Что было, будет не однажды.

Ф.К. Сологуб

Романы Кафки — трилогия одиночества, вины и мистического отказа, уникальное соединение сказочности и политичности, мифа и сверхреальности, чуда и беспросветности жизни.

Техника «рассказываемого сна» и поэтика «мнимых величин» позволили Кафке изобразить «парадоксы бытия» — таковы человек-насекомое, мышиная певица, возвращение тела охотника Гракха из мира мертвых в мир живых и т. д. Здесь важны свойственные художественному миру Кафки категории «чуда» и «возможности», опробывания «неопределенности» и «мнимости» в качестве категорий бытия. В.Г. Зусман полагает, что новелла о Гракхе отвечает духу современной физики с ее «вывернутым пространством» и «обращенным временем».

Кафка вообще любит «эксперименты» с пространством и временем: исследует точки соприкосновения бытия и небытия, земного и неземного, посю- и потустороннего, границу социума, сна и чуда. Его мир, его пространство и время носят синтетический характер, здесь «все возможно» — вплоть до обращения и взаимопроникновения времени и пространства, прошлого, настоящего и будущего, мистики и яви.

Кафка показал, что пространство личности, «Я», соизмеримо с внешним пространством, более того, что одно может увеличиваться за счет сжатия другого. Чем больше внутреннее пространство, тем человечнее человек.

Время Кафки мифологично, теологично — пустое повторение, бессмысленная круговерть, вечно длящееся мгновение, воспроизводящееся в судьбах людей разных эпох и поколений.

Мы, очевидно, находимся в плену всеобщей дряхлости, непрочности всего сущего. И все же с того момента, как мир стал миром, еще ничего не произошло. Жизнь — это вечный натиск на границы, но натиск неподвижный, ибо ничего не изменяется и один и тот же вечный беспокойный бой продолжается из столетия в столетие.

Для обеспокоенных вечностью бытие и время кошмарны: ужас неразрешимости вечных вопросов плюс отчаяние молниеносности отпущенного времени.

Он называл время самой возвышенной и наименее осязаемой частью творения. Имея в виду уже человеческое, а не божественное время, он говорил: оно втиснуто в сеть нечистых деловых интересов. Тем самым унижается и пачкается всё творение.

Время, изгаженное человеком...

А вот в его искусстве время остановилось. Или вышло из своей колеи.

Это даже не отсутствие времени, а его бренность. Бренность у врат закона, никогда не меняющегося и ничего не меняющего. Мнимость времени Йозефа К., Грегора Замзы и землемера К. Абсурд времени Улисса, Великое Никогда Эльзы Триоле. Вымышленность времени у Вирджинии Вулф. Расчленение и непрерывное ускользание времени — у Пруста, Фолкнера, Жида, Хаксли.

Невыносима жизнь, или, точнее, ее монотонность. Часы не совпадают. Часы внутренние бегут дьявольски, демонически, во всяком случае не по-человечески, часы наружные идут своим обычным ходом. Что может произойти, когда два разных мира разделяются или по крайней мере отрываются друг от друга самым ужасным образом.

Для меня это двойственное существование ужасно, выход из него, вероятно, только в безумии.

Время Кафки — внеисторично. Потому-то его искусство времени не боится.

Из посылки, что каждый — сын своего времени, никак не следует, что он — его болезнь.

Все — дети времени, но только такие, как Кафка, — дети вечности.

Мы живем в эпоху ломки времени. Часы — есть, но время — себя исчерпало. Новизна утрачивается, открытия приходится «закрывать». Почти всем ясно, что ничто не ново под луной. Даже — мы. Наши изыски — возврат к первобытному примитиву, одномерность вульгарного сознания. Да и часы наши уже сплющились, искривились, расплавились, потекли. В них поселились черви. — Упорство памяти, Сальвадор Дали.

Если у Пруста стрелки часов, толкаемые пружиной памяти, движутся вспять, а у Джойса они, колеблемые силою ассоциаций, мечутся, как одержимые, в разных направлениях, — то у Кафки они стоят на месте.

Это потрясающе: болезненный, поглощенный своими страхами клерк, вобрал в свое искусство всю неизменность всечеловеческого времени...

Остается еще время личное, внутри неподвижного целого — да и оно движется к концу, к угасанию.

Иных вестей не слышу: вечно мчится
Вдогон за мною Время в колеснице...
Предыдущая страница К оглавлению  

Яндекс.Метрика
© 2017 «Джеймс Джойс» Главная Обратная связь