(1882-1941)
James Augustine Aloysius Joyce
 

Влюбленный, скандалист, «Изгнанники»

 

But loved has pitched his mansion in the place of excrement...1

Среди всех событий декабря 1918 года было еще одно, мало кому поначалу известное.

Осенью Джойс переехал на Университетштрассе, 29, и теперь возвращался из кафе пешком на новую квартиру. Невдалеке впереди шла молодая женщина. С прямой спиной, высоко держа голову, она едва заметно прихрамывала. Когда она повернула к подъезду, Джойс увидел ее лицо. Потрясение, испытанное в этот миг, было сродни тому, что он придумал для Стивена Дедалуса в «Портрете...». И причины были те же. Молодая женщина показалась ему той самой, что бродила в ручье на берегу Ирландского моря, ее он сделал воплощением красоты мира, «языческой Марией». Изумление сменилось ликованием: Джойс был суеверен, талисманами для него были и предметы, и люди. Совпадение не могло быть случайностью: оно было даром. Страсть, мгновенно вспыхнувшая в нем, тоже была подарком — от капризной судьбы.

Она жила по соседству, на Кульманштрассе, и он принялся выслеживать ее со всем пылом влюбленного художника. Девушка заметила это, но притворилась, что не видит поклонника. Потом пришло письмо на французском — пылкое, изысканное, настойчивое. Французский у Джойса был получше немецкого, и на нем он просил перестать пренебрегать им, признавался, что даже не знает ее имени, но она невероятно похожа на девушку, которую он знал в Ирландии шестнадцать лет назад... Ему кажется, что в ней течет еврейская кровь, пусть даже это не так, «ведь Иисус выношен во чреве матери-иудейки». Что до него, то он писатель, и его жизнь и судьба на том же переломе, что и у Данте, начавшего «Божественную комедию», и у Шекспира, околдованного «темной леди сонетов», но он несчастен — ему надо видеть ее.

Казалось бы, других вариантов развития таких романов нет. Они либо трагедия, либо эротический фарс. Для Джойса смешались оба пути, и первый и второй.

Марта Фляйшман, швейцарка. Это третий человек с такой фамилией в его жизни, и всегда они что-то для него значили. По материнской линии она происходила из бернского дворянства и гордилась этим. Отец был буржуа, и этим она не гордилась — более того, была крайне недовольна. Несколько лет назад она стала любовницей цюрихского инженера Рудольфа Хитпольда, и связь эта длилась до сих пор, вполне удовлетворительно для обеих сторон. Марта не работала, жила в квартире Хитпольда, много курила, читала дешевые романы и рассматривала себя в зеркало в разных нарядах. Ее мучило неутоленное тщеславие. Узнав, что Джойс весьма известен, Марта ответила ему, и так завязалась переписка, которую оба скрывали — он от Норы, она от Хитпольда.

Джойс был изыскан и романтичен; но письма старался подписывать так, чтобы подпись невозможно было опознать — латинские буквы заменял древнегреческими и т. д. Скорее всего, он забавлялся на свой обычный манер, пробуя выдумку для «Улисса». Отчасти Марта стала одним из прототипов хромоножки Герти Макдауэлл, за которой упоенно подглядывает Блум, отчасти — Марты Клиффорд, с которой у Блума роман по переписке, и он также пишет ей с греческими «е» вместо латинских. Видимо, влюбленность не мешала Джойсу понимать, что он уже не так молод и что в этой забаве изрядная доля горечи. В 1918 году он написал стихотворение «Банхофштрассе» — это название улицы, где за год до этого он был остановлен жестоким приступом глаукомы, который стал для него еще и печальным символом утраты юности и молодой любви.

Глумливых взглядов череда
Ведет меня сквозь города.
Сквозь сумрак дня, сквозь ночи синь
Мерцает мне звезда полынь.
О светоч ада! светоч зла!
И молодость моя прошла,
И старой мудрости оплот
Не защитит и не спасет2.

Он старался увидеть ее на улице, в магазинах, подглядывал в окно гостиной, как она лениво разгуливает по комнатам. Второе письмо было мольбой о встрече. Жеманясь, она согласилась. Непохоже, что между ними произошло что-нибудь серьезное. Марта не слишком любила, когда до нее дотрагивались, отчего Хитпольд утешался еще с несколькими дамами. «Eine Platonische Liebe»3, — кокетливо говорила она впоследствии о своей интрижке с Джойсом. Этой Навсикае нравится притягивать взгляды и возбуждать желания, но ни в чем большем она не нуждалась, да и Хитпольд был настороже, рисковать не стоило. Так длилось до 28 марта 1919 года, когда он подарил ей немецкий перевод «Изгнанников». Возможно, ему казалось, что она заполнит место, оставшееся в его душе после Амалии Поппер.

В свой день рождения, 2 февраля, Джойс прислал Марте экземпляр «Камерной музыки», и со своего любимого места на улице наблюдал, как она, довольная, разрезает обертку и усаживается на диван читать. Поэзия должна была окончательно покорить ее. Самое странное, что это случилось. Марта дала ему знать о своем желании встретиться вечером, и этот вечер они провели в студии Фрэнка Бадгена, при ханукальных свечах. Потом они долго не виделись, хотя и продолжали писать друг другу.

Закончилось все неожиданно и комично. Явился Рудольф Хитпольд. Фотография демонстрирует самоуверенного человечка с щетинистыми усами, заметно ниже Марты, чьей прелести снимок, увы, не передает, а нелепый наряд еще и умаляет. В санатории она лечилась от «нервных приступов», а вернувшись, вдруг рассказала любовнику о своей тайной переписке и с рыданиями обвинила во всем Джойса. Бадгену Джойс послал конспект своей встречи с Хитпольдом: «Утром — грозное письмо от мистера Блюстителя. Сестрица умирает. М. в психиатрической клинике или Nervenanstalt, но нынче возвращается и угрожает самоубийством. Выдала ему всю нашу переписку. Гневные жесты в мою сторону. Я и не знал, что она вернулась, и не видел ее с самого праздника свечей. Ну, я встал и отправился в Логово Льва. Долгая беседа, где я применил всю утонченную человеческую дипломатию, добросердечие, взаимопонимание, кротость, которая есть отвага, все блистательные качества сердца и ума, которые столь часто... Результат — стасис: Waffenstillstand, вооруженное перемирие».

Несмотря на циничный тон, Джойс не забывал ни одной женщины, вызвавшей у него сильные чувства. Марта будет всплывать в его памяти и текстах до конца жизни.

На день рождения он получил и другой подарок. Второе слушание по делу Kappa закончилось тем, что адвокат уговорил Джойса отозвать иск. При отсутствии свидетелей вряд ли можно было рассчитывать на благоприятное решение. Джойс потом жаловался, что Блох поддался британскому давлению, но тот на самом деле добился для него существенного снижения судебных издержек до 180 франков, хотя Джойс отказался платить и их. Так что дело осталось открытым.

Видимо, считает Эллман, когда, с одной стороны, его донимала Марта, а с другой — грозно воздвигался Kapp, Джойс работал именно над «Сциллой и Харибдой». В нем он использовал свои триестинские лекции о «Гамлете» и всё, что творилось вокруг них, добавив туда множество накопившегося в его непрестанном чтении. Скорее всего потому же сюда добавляется эпизод, которого у Гомера нет, зато он есть в «Одах» Горация — о Симплегадах, или Планктах, сталкивающихся скалах, через которые пролетают семь голубей, несущих Зевсу амброзию, один из которых непременно гибнет. Набрасываются «Сирены». Все это для того, чтобы изобразить Дублин куда полнее, чем это можно, сосредоточившись только на Стивене или Блуме.

Глаза то и дело болели, но Джойс не сдавался — он погрузился в несколько новых дел, требовавших немалой энергии и от более здорового человека. Например, убедил руководство городского театра поставить «Дидону и Энея» Перселла, но консульство теперь отказывало в одобрении всего, с чем было связано его имя. Тогда он предложил Сайксу добавить в репертуар «Вересковые поля» Эдварда Мартина. Он помнил пьесу еще по дублинской премьере 1899 года и считал ее в чем-то предшественницей «Изгнанников». Однако с всегдашним своим азартом уговаривал Сайкса уравновесить ее вещью, написанной в совершенно иной традиции, — «Землей желаний сердца», — хотя в труппе не было для нее достаточно актеров. Сайке, повздыхав, принялся за «Моллюска» Хьюберта Генри Дэйвиса; ее Джойс считал дешевкой. Выражая свое презрение, он утащил посредине второго акта Фрэнка Бадгена в туалет и там выпил с ним. Он тяжело переносил упреки Норы, но отказаться от абсента не мог, хотя вина практически не пил. В январе 1919-го демобилизовался Оттокаро Вайс, и несколько вечеров прошли в веселом загуле.

А в апреле Джойс получил официальное извещение, что из-за неуплаты издержек по делу Kappa суд открывает дело против него. Окончательно убедив себя, что это атака власти на художника, он решил сделать историю достоянием всего мира, для чего в апреле и мае написал Джеймсу Планкетту в британский МИД, Керрану в Дублин, двум делегатам ирландско-американской миссии в Париже, Хюбшу и Падрайку Колуму. Все письма под копирку подробно описывали ситуацию. Не говоря о деньгах впрямую, Джойс упоминал, что может стать беднее на десять тысяч франков. На деле было куда меньше — просто внушительная цифра придавала вес не таким уж серьезным обстоятельствам. Опытный Пинкер отказался подавать встречную жалобу, но встревоженный Колум и его жена принялись собирать деньги.

Пока Джойс ждал ответов или визита судебного пристава, ему удалось съездить на неделю в Локарно и найти очень нужный материал для «Сирен» и даже для едва начатой «Цирцеи». Ему рассказали о баронессе Сен-Леже, которая жила и делала кукол на острове Изола да Бриссаго на озере Лаго-Маджоре. Дескать, она «бестрепетно похоронила» семерых мужей, но признавалась лишь в троих. Неопределенное происхождение, шумные оргии и пренебрежение общественным мнением снискали ей те самые прозвища — «Сирены» и «Цирцеи». Словно бы в подтверждение, стены ее дома были расписаны сценами из «Одиссеи», а в одной из комнат висел гобелен с вытканной греческой надписью: «Хороший друг и хороший враг». В ответ на письмо Джойса о разрешении увидеть росписи баронесса с любимой собачкой у ног пересекла озеро на маленькой лодке. Огромная соломенная шляпа украшала ее голову. Подплыв, она прокричала: «Вы англичанин?!» — «Нет, — отозвался довольный Джойс, — ирландец!» Их пригласили в дом, Бадген уселся рисовать эвкалиптовую аллею, а Джойс отправился смотреть фрески. Они разочаровали его полностью: волосы сирен словно уложены берлинским парикмахером, а изможденный Улисс сидел, бросив лук на землю. Впрочем, в сходном эпизоде Блум тоже вымотан и грустен.

Баронесса была уже стара, однако Джойс видел в ее доме сундук, набитый книгами об извращениях, а на виду лежали непристойные письма. «Следы многих лет бродяжнической и неудовлетворенной жизни, — сказала она. — Жизни моего любовника-грека». Фото своего Улисса она держала у кровати — красивый парень с черной подстриженной бородой и «диким взглядом откуда-то из-под кожи лица». Книги и письма, подаренные ему, Джойс забрал, с немалым интересом выслушал рассказы баронессы, но решил, что не сможет их использовать. «Писатель никогда не должен писать о невероятном, — говорил он впоследствии Джуне Барнс. — Это для журналистов».

На следующее утро в Локарно Бадген, проснувшись, нашел только записку от Джойса — он возвращался в Цюрих. Разозленный Бадген подхватил чемодан и кое-как догнал его. Оказалось, Нора прислала телеграмму: «Надеюсь ты здоров письмо от Монро клиент желает вложить 5000 фунтов 5% военного займа в тебя сердечно поздравляю жди письма Нора Джойс». Это могло означать, что он стал богатым человеком, а могло — новую неудачу. Он написал адвокатам в Лондон, что знает, кто его благодетельница, и просил узнать, следует ли ему по-прежнему хранить ее анонимность. Ему ответили, что в этом нет нужды. Тогда он и написал мисс Уивер, что ему тяжело общаться через адвокатов и он хочет, чтобы она прочитала все слова благодарности и восхищения, которых достойна эта удивительная женщина. Как бы ни складывались потом их отношения, она поддерживала его до конца его жизни, ничего не требуя, отказываясь от собственных замыслов, вознаграждая его за дар, не признаваемый пока остальными. Богатым она Джойса не сделала — для его родового дара проматывать все таких денег не существовало. Но он получил возможность быть бедным лишь по собственному желанию — чему и следовал красиво, изящно и решительно. Его похороны тоже оплатила она.

Теперь отдаленные последствия сутяжничества Kappa могли его не волновать. Пристав уяснил, что собственного имущества почти нет, а мебель вся чужая. Он вознамерился забрать книги, но Джойс решительно воспротивился, заявив, что это его профессиональные принадлежности. Пишущую машинку он отстаивал еще решительнее, утверждая, что при такой болезни глаз она просто необходима. Пристав потребовал у «герра доктора» показать, сколько денег у него при себе. Из набранных по всем карманам 100 франков пристав конфисковал 50 и объявил дело закрытым.

Несколько дней спустя Колумы сообщили, что их приятель—миллионер Скофилд Тэйер, финансировавший знаменитый «Дайэл», узнал от них о его затруднениях и перевел ему телеграфом 700 долларов. Нора примчалась на репетицию «Инглиш плейере» с этой новостью, Джойса начали поздравлять, а кто-то из актерских жен ехидно спросил: «Миссис Джойс, вы всегда вскрываете почту мужа?» Друг Тэйера, Д.С. Уотсон-младший, прислал 300 долларов, 200 из них Джойс отдал труппе на неотложные выплаты. А в июле они, как писал он Фрэнку, «были так добры, что приняли десять тысяч моих грязных франков с учетом моего прежнего хорошего поведения и незапятнанной репутации».

Беннета перевели в Панаму с повышением, Рамболда отправили послом в Польшу, но Джойс гордо считал это результатом своей отваги и несгибаемости. Много лет спустя группа оксфордских студентов пригласит Джойса выступить, и он позабавится, увидев среди подписей имя Ричарда Рамболда, сына сэра Хорэса. Приглашение не будет принято. В «Улиссе» появится сэр Хорэс Рамболд, предлагающий шерифу Дублина свои услуги в качестве палача — письмо содержит описание казней, в которых он оттачивал мастерство. Беннета и Kappa он сперва сделал двумя солдатами, избивающими Стивена, но потом лишил их возможности бессмертия. «Циклопов», над которыми он сейчас работал, Джойс наполнил тем же неутихающим гневом. «Глава о циклопах, — писал он Бадгену, — будет любовно отлита в известной тебе форме. Фений... изливает свою душу о "саксо-ангелах" в наилучшем фенианском стиле и с клоачной поносительностью поминает их индустриальный строй...»

Лондонские соратники прочитали «Сирен» и слегка забеспокоились. В середине июня Джойс получил письмо от Паунда, где тот недовольно указывал на избыточную «арстетику» и спрашивал, нельзя ли перевести Блума в фоновые персонажи, а Стивена-Телемака выдвинуть вперед. Но Джойс ответил, что Стивен его больше не интересует, потому что он «обрел форму, которая не меняется». Паунд возразил, что «совсем не требуется менять стиль в каждой главе», но Джойс не собирался делать никаких уступок. В дневнике Жоржа Борака есть запись от 18 июня о прогулке и беседе, когда Джойс слегка оправдывается: «Я закончил "Сирен" за несколько дней. Работа большая. Написал эту главу на технических возможностях музыки. Собственно, это фуга со всеми музыкальными обозначениями: piano, forte, rallentando и так далее. В ней возникает и квинтет, как в "Мейстерзингерах", моей любимой вагнеровской опере... Но странное дело — после того, как я исследовал все возможности музыки, я, лучший ее друг, потерял к ней всякий интерес. Увидел все трюки и больше не могу ими наслаждаться».

Оттокаро Вайсу он читал кусок из «Сирен» незадолго до того, как они вместе слушали «Валькирий» Рихарда Вагнера. Как раз там, где Зигмунд поет свою знаменитую любовную песнь «Winterstürme wichen dem Wonnenmond», «Сменились месяцем сладким зимние бури», Джойс вдруг обернулся к Вайсу и пожаловался, что вдруг стал замечать дурной вкус этой оперы и, кроме того, ее неправдободобие: «Сможете ли вы представить себе, что этот дряхлый герой-германец дарит своей девушке коробку шоколада?» В антракте Вайс пылко отстаивал своего любимого композитора, а Джойс мрачно слушал и затем ответил: «А вы расслышали музыкальные эффекты в моих "Сиренах"? Они получше вагнеровских!» — «Нет», — ответил пораженный Вайс. Джойс повернулся к нему спиной и молчал весь остаток спектакля.

Однако этим не кончилось — Джойс теперь продолжал ссориться с музыкой в прозе. «Цирцея» пародийно перекликается с «Валькириями» эпизодом, где Стивен в борделе так же напыщенно воздевает облупленную тросточку, как Зигмунд вырывает и поднимает меч, всаженный Вотаном в дерево. Но Вотанов меч сияет, тогда как Стивен, испуганный призраком матери, с воплем «Нотунг!» обрушивает ударом трости газовую люстру, и «сине-багровое пламя конца времен вырывается вверх, и в наступившей тьме рушатся пространства, обращаются в осколки стекло и камень». И Газовая Струя громко возвещает: «Пфук!» Джойс высмеивает патетическую сцену, где Зигмунд объясняет Зиглинде, почему он взял имя Вевальд, называет ее «Госпожа Допрос» — «Фрау Фрагенде». «Ноющий голод, женщин допросы нас в могилу сведут», — передразнивает он героическую лексику Зигмунда. А на концерте Ферручо Бузони он принялся шепотом объяснять Вайсу эротическую сущность каждого инструмента оркестра и довел до того, что тот громко расхохотался, к удивлению публики и возмущению Бузони.

Джойс ссорился со всем — друзьями, искусством, собственным здоровьем и даже погодой. И только со словом он всегда был в мире и военном союзе, в вечном походе против всех.

Бадген был единственным, кто восхитился «Сиренами». Мисс Уивер отозвалась о них весьма неопределенно и даже предположила, что «...на вашем слоге отразились все нынешние ваши неприятности; я имею в виду, что эпизод кажется мне не достигающим вашего обычного накала». Джойс ответил очень быстро:

«Дорогая мисс Уивер... вы написали мне, что последний отосланный эпизод кажется вам демонстрацией ослабления или некоего разжижения. Получив ваше письмо, я перечитал главу несколько раз. У меня ушло пять месяцев на ее написание, и всегда, когда я заканчиваю очередной эпизод, мой разум погружается в апатию, из которой, кажется, ни я, ни моя проклятая книга уже не выйдут. Мистер Паунд весьма поспешно известил меня о своем неодобрении, но я считаю, что его неодобрение основано на не совсем уместных представлениях и обязано главным образом разнообразию интересов его энергичной творческой жизни. Мистер Брок тоже написал мне, умоляя объяснить ему метод (или методы) моего безумия. Но они столь многообразны и меняются с каждым часом, от одного органа тела к другому, от эпизода к эпизоду, так что я, при всем моем уважении к его терпению критика, не смог и попытаться ответить...
Если "Сирены" так неудовлетворительны, у меня мало надежды, что "Циклопы" или более поздняя "Цирцея" будут одобрены, и более того, для меня невозможно быстро писать эти эпизоды. Составные их части срастаются, только просуществовав друг с другом достаточно долго. Признаюсь, что книга эта чрезвычайно утомительная, но это единственная книга, которую я могу сейчас писать... Слово "опаляющий" имеет для моего предрассудочного ума особое значение — не из-за какого-то качества написания или достоинства, но скорее из-за факта, что продвижение книги похоже на движение пескоструйного аппарата. Как только я упоминаю или включаю в него персонаж, я узнаю о его смерти или неудаче, и каждый последующий эпизод, связанный с некой местностью или видом искусства (риторикой, музыкой или диалектикой), остается позади, как выжженное поле. После того как я написал "Сирен", я не могу больше слушать никакой музыки...
В подтверждение сказанного ранее прилагаю только что полученную вырезку из дублинской газеты, извещающую о смерти одного из персонажей эпизода...»

Нечто вроде временной смерти постигло и «Изгнанников». Стефан Цвейг сумел убедить мюнхенский театр поставить пьесу с очень популярной немецкой актрисой в роли Берты. 7 августа должна была состояться премьера, Джойсу даже нашли деньги на поездку в Мюнхен, однако получить визу было невозможно. Вечер этого дня Джойс, Нора и Оттокаро провели в доме Арнольда Корфа, премьера театра «Пфлауэн», дожидаясь звонка из Мюнхена. Говорили, разумеется, о пьесе, и Вайс поинтересовался, почему Берта смачивает платок слюной, чтобы вытереть сыну лицо. Джойс ответил: «Потому что так же кошка делает с котенком. Отношения матери и сына одновременно естественные и животные».

Наконец пришла телеграмма из Мюнхена, извещавшая о неудачном спектакле. «Fiasco», — сказал Джойс. Назавтра газета «Мюнхнер нойесте нахрихтен» опубликовала грубую рецензию, закончив ее тонкой тевтонской шуткой: «И весь этот шум из-за ирландского рагу?» «Мюнхен-Аугсбургер абендцайтунг» одобрила диалектические тонкости пьесы и оригинальный психологизм, но высказалась, что пьеса не для массовой публики. Джойс пересказал все это Бадгену, а всем интересовавшимся знакомым коротко отвечал: «Провал». Пусть лучше они узнают это от него, чем из газет. Но веры в пьесу он не потерял. Мисс Уивер он написал, что на успех премьеры могло повлиять что угодно: плохая погода, политические новости. Пьесу в конце концов сняли, однако управляющий труппой написал Джойсу, что успех был и что они были счастливы поставить ее первыми. «Берлинер тагеблатт», «Воссише цайтунг» и «Нойе фрайе пресс» публиковали совершенно противоречивые рецензии. Главный исполнитель к тому же заболел (Джойс утверждал, что бедняга не вынес силы его строк), но пьесу обещали включить в осенний репертуар. А немецкие зрители — ну, они, вероятно, шли на ипподром, но ошиблись адресом.

Тринадцатого сентября 1919 года Джойс отсылает «Циклопов» Паунду. Летом он много думал о возвращении в Триест, ибо Цюрих становился все скучнее; беженцы разъехались, климат совсем не подходил для его здоровья и особенно глаз, жизнь дорожала, да и целых четыре года в одном месте для Джойса было слишком долго. Он начинает собираться. Когда он помечает каждую свою книгу инициалами «J. J.» и укладывает в ящики, Джорджо вдруг протестует: «Не делай этого! Я же получу твои книги, когда ты умрешь, а на них уже твои инициалы!»

Тут подоспели новые неприятности — на сей раз из Англии. Секретарь Авторского общества написал «Инглиш плейере» протест против постановки пьесы без согласия драматурга и без выплаты авторского вознаграждения. Драматургом, чьи права оказались нарушенными, оказался Джордж Бернард Шоу. «Плейере» играли его «Профессию миссис Уоррен», запрещенную в Англии за оскорбление общественной морали. Никаких актов, не разрешающих ставить эту пьесу в Европе, не существовало, в чем Джойс и предложил убедиться секретарю общества. Вдобавок Шоу написал, что лорд-канцлер позволил играть переработанную версию пьесы, которая была показана в Лондоне и могла быть представлена в Ирландии и других частях Британской империи, где у лорда-канцлера полномочий нет. Джойсу об этом сообщили, но он уже был меньше озабочен судьбой труппы и больше думал о возвращении к легкой жизни в Триесте.

Легкой она могла быть благодаря заботе Гарриет Уивер и щедрости миссис Маккормик. Но миссис Маккормик была весьма капризна, и в последний раз ее чрезвычайно рассердил отказ Джойса подвергнуться психоанализу у Юнга. Для Джойса это было немыслимо; на такую открытость он мог решиться только в литературе и для нее. Нору больше интересовало другое — какое белье может носить богатая и эксцентричная американка. Однако тут Джойс проявил поразительную неосведомленность.

Вряд ли его отказ был главной причиной разрыва с патронессой: грустнее всего, что он совпал с крушением дружбы с Оттокаро Вайсом.

В приближении отъезда они часто обедали вместе, а когда Джойс предлагал заказать бутылку белого получше, Оттокаро почти всегда отказывался, потому что не мог себе этого позволить. Однажды Джойс предложил платить за лишнюю бутылку и записывать ее в счет, чтобы потом Вайс мог возместить его расходы. Тот согласился, и несколько раз они с удовольствием пользовались этим маневром. Однажды утром, после приятного совместного вечера, Вайса разбудил почтальон со срочной открыткой от Джойса, извещавшего, что ему срочно нужны потраченные 50 франков. Не будет ли Вайс так добр немедленно перевести их ему? Накануне Джойс ни словом не обмолвился о такой нужде, и Вайс пренебрег указанной срочностью. Но все же встал, оделся и отправился в ссудную кассу Государственного банка, где заложил свои золотые часы и отнес вырученные деньги Джойсу, прямо домой. Молча вручил и тут же ушел.

Несколько дней Вайс избегал Джойса и все же решился на встречу. В кафе «Пфлауэн» он обнаружил Джойса, Нору, Бадгена и итальянца Марио Ленасси за одним столом. Поздоровался с Джойсом, и Джойс ответил. Остальные молчали и выглядели обескураженными. Вайс уселся с ними, но ему не предложили вина, а на вопрос: «Что-нибудь случилось?» — не дали ответа. Он сам заказал стакан «Фандан де Сьон», но молчание длилось. Тогда он расплатился, встал и ушел. Ленасси вышел вместе с ним и на улице спросил: «Что вы имеете против Джойса?» — «Ничего! — удивился Вайс. — Небольшое расхождение по денежному вопросу, только и всего. А что он имеет против меня?» Ленасси не ответил и вскоре попрощался.

Взрывом, зацепившим Вайса, был звонок Джойса в банк 1 октября по поводу ежемесячной стипендии от миссис Маккормик и ответ клерка: «Der Kredit ist erschöpft»4. Припомнив, что Вайс был знаком с Юнгом, личным психоаналитиком миссис Маккормик, и очень немного с ней самой, по сложной цепи ассоциаций Джойс вывел гневное заключение: Вайс убедил ее прекратить поддержку! Нора считала это полной чушью, Вайс утверждал, что ничего подобного не делал, но переубедить Джойса было невозможно. Все складывалось поначалу так хорошо, что непременно где-то должен был появиться предатель, и разумеется, среди самых близких друзей. Когда Герберт Горман в 1939 году попросил Вайса прокомментировать это событие, тот написал небольшое примечание:

«Несколько раз в жизни Джойс демонстрировал эту грубую и необъяснимую смену отношения к своим поклонникам. По крайней мере два примера можно привести из дублинского периода — первый до отъезда и второй во время последнего визита; еще один в Триесте, когда он стал знаменитым... а другой был в Париже. Единого объяснения для них всех нет... но остается фактом, что всю свою жизнь он вызывал восхищение, имевшее и духовную, и материальную форму, достававшееся ему внезапно и спонтанно, и так же внезапно потом трансформировавшееся в пассивную или открытую враждебность».

Разумеется, он воевал за себя — с предателями: писал миссис Маккормик, извещая ее, что собирается уехать в Триест и что наконец отыскал предполагаемого английского издателя для своей книги. Вежливый ответ в начале октября сообщал, что она в данный момент совершенно занята и потому прощается с ним этим письмом. В слабой надежде вернуть ее расположение Джойс послал ей рукопись «Улисса», но результатом было еще одно письмо, скорее всего, продиктованное секретарше:

«Дорогой мистер Джойс,
благодарю вас за замечательную рукопись — я буду рада сохранить ее для вас, и вам стоит только написать, если она вам понадобится по какой-либо причине. Как известил вас банк, я не в состоянии больше оказывать вам финансовую помощь, но теперь, когда миновали трудные военные годы, вы найдете издателей и, я уверена, преуспеете сами.
Желаю вам успешной поездки.
Искренне ваша
Эдит Маккормик».

Прошли годы, и уверенность Джойса в предательстве Вайса ослабла — Этторе Шмиц даже уговорил их встретиться, но прежней дружбы вернуть не удалось. Зато Юнга, с которым миссис Маккормик консультировалась по любому поводу, Джойс подозревал теперь с удвоенной силой. В 1919 году они еще не встречались, хотя Юнг слышал об «Улиссе», но не особенно стремился прочесть его. Он знал о тяжелых запоях Джойса и оттого не слишком доверял его таланту. Кроме того, Юнга, несомненно, обидело категорическое нежелание Джойса пройти у него сеанс психоанализа: один из подопечных миссис Маккормик, Эрманно Вольф-Феррари, с его помощью избавился от глубокой депрессии и снова начал сочинять музыку.

Вряд ли Джойсу нужна была помощь психиатра; капризы и выдумки американской миллионерши были широко известны, она так же точно перестала субсидировать Филиппа Жарнака. До конца жизни она тратила свое гигантское состояние такими же нелепыми рывками — на астрологию, на исследование реинкарнаций, на оперные постановки. Джойса она не пережила: в 1921 году она вернулась в Америку, где после бурных и эксцентрических выходок вдруг попала на операционный стол с раком груди, после удаления опухоли прожила недолго и скончалась в 1932-м. Вряд ли Джойс носил по ней траур: это был год обострения психической болезни Лючии, переездов из клиники в клинику, новых ссор и разрывов с близкими друзьями и помощниками, и он слишком был занят дочерью и своей последней книгой. Но в «Улиссе» он ее не пропустил. В «Цирцее» она безусловно является прототипом мисс Мервин Толбойз, светской леди с жокейским хлыстом и садистическими наклонностями; во всяком случае, страстной наездницей и лошадницей миссис Маккормик была. И все же, узнав о ее смерти, он написал доктору Дэниелу Броди:

«Мне было грустно узнать о кончине миссис Маккормик. Она была очень добра ко мне в трудную минуту и являлась женщиной несомненных достоинств. Я не знаю, что случилось потом, хотя имею подозрения, но это не отменяет ее поступка, подсказанного человечностью и щедростью».

Эксцентричная миллионерша подарила ему год сравнительно беспечной жизни, за который он написал большую часть «Улисса». Тем не менее возвращение в Триест, состоявшееся в середине октября 1919-го, было омрачено — Джойсу опять грозило нелегкое время.

Примечания

1. Но храм любви, стоит, увы, / На яме выгребной... (У.Б. Йетс «Безумная Джейн говорит с епископом», перевод Г. Кружкова).

2. Перевод Г. Кружкова.

3. Платоническая любовь (нем.).

4. Кредит закрыт (нем.).

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

Яндекс.Метрика
© 2017 «Джеймс Джойс» Главная Обратная связь